Когда я сюда ехала, я задала вопрос в фейсбуке, у очень разных людей: «А что вас больше всего возмущает?». Очень часто мне пишут люди, которые путинские активисты, очень часто пишут люди, которые нейтральны. «Какие истории вас трогают? Что вас больше всего волнует? Почему вы либо в какой-то момент стали выходить на улицу, либо просто чем-то недовольны, даже если вы в целом поддерживаете то направление, куда идет Россия?». И мне люди стали отвечать (особенно лично):

– Да, политические дела волнуют;

– Да, люди боятся выходить на митинг против действующего режима и действующего положения вещей;

– Да, очень многие люди боятся оказаться в заложниках у системы, которая будет мстить и учить людей никогда никуда не выходить;

– Но больше всего людей в России пугает перспектива заболеть.

Все боятся заболеть, но только так получилось, что каким-то образом в России это стало причиной для вообще всего, что происходит.

Большинство всех протестных историй, которые я знаю, начинались из-за ситуации в медицине. Люди создавали волонтерские организации, чтобы как-то помочь, например, сиротам, людям, от которых отказались родители; власти им не давали ничего сделать.

Кто-то пытался исправить катастрофическую ситуацию с обезболивающими для терминальных онкологических больных (например, каждый месяц только в Москве около 10 человек кончают с собой, потому что они не получают обезболивающее). В России одна из самых тяжелых в мире ситуаций с обезболивающими. Даже в тех странах, где за траффикинг дают высшую меру наказания, нет таких проблем с обезболивающими для онкологических больных. Кто-то пытался что-то сделать в детской онкологии, и ничего не получалось. Я могу часами об этом говорить: это проблема огромных масштабов, и именно это чаще всего приводит городской средний класс на улицу.

При этом в России почти не принято говорить о личных историях, и люди практически никогда не говорят, что же было реальной причиной: почему он, богатый человек, однажды вышел на улицу; почему человек с ежегодным доходом в $100 тысяч вдруг стал уличным протестующим.

Люди, которые в нулевых и не думали, что будут в чем-то таком участвовать, в десятые годы вышли.

Потому что они поняли, что ничего не работает. И политическая система нам сказала: «Мы не будем меняться. Забудьте об этом навсегда».

И люди вышли. И это не просто не улучшило ситуацию. Они решили, что смогут давить на власть с помощью политических уличных акций, – и ситуация стала гораздо тяжелей после этого. Теперь людей наказывают за любое, малейшее желание поменять что-то в неработающей политической системе. Это и бизнесмены, и врачи, иногда ученые, иногда домохозяйки. У нас формируется категория политических заключенных. Полностью уничтожена судебная система как таковая. Судья – это человек, который просто ставит подпись под чужим решением. Никто даже не пытается ничего в суде доказывать, все заранее известно, и люди, которые участвуют в обычных делах, заранее договариваются с кем-то еще. Это началось в нулевые годы.

Это началось с дела ЮКОСа еще в 2003 году, но мое поколение не очень обращало на это внимание, – обратило только сейчас.

О той России, что была у нас в 2010 году, мы теперь можем только мечтать. И окружающие нас страны, особенно, конечно, Украина – наш братский народ, – могут подтвердить это на собственном опыте. По чьему-то злому желанию та система, которая сформировалась в нулевые, превратилась в достаточно жестокого подростка, который вдруг решил отойти от тех ценностей, которые всегда были нашими ценностями – европейскими ценностями.

Я хочу процитировать то, с чего начинался нынешний режим, режим Путина.

Это 2000-й год. На вопрос о том, что он думает о Европейском союзе, Путин отвечал: «Россия – европейская страна, прежде всего по образу мышления, по менталитету, по культуре». Касаясь экономической части, он замечал, что «51% торгового оборота России в скором времени будет приходиться на объединенную Европу». Это слова человека, который по-прежнему у власти и чья риторика теперь совсем иная. Теперь вдруг Россия пытается делать вид, что мы не имеем отношения к Европе.

Наше поколение формировал он. Те люди, которые вышли на площади в конце 2011 года, – их тоже формировал он. Нас «создала» российская власть; в итоге мы почему-то стали называться «национал-предателями».

Что происходит с людьми, которые были в моем процессе? Я была амнистирована, а они нет.

Денис Луцкевич, 23 года. В 2011 году он участвовал в Параде Победы на Красной Площади. А в 2012-м он стал политическим заключенным в «болотном деле».

Алексей Полихович, 25 лет. Служил в Военно-морском флоте и совсем не похож на человека, за которого его сейчас пытаются выдать. Недавно ему отказали в освобождении, потому что с точки зрения так называемого центра Э – центра по борьбе с экстремизмом, московской политической полиции, –он антифашист. А, судя по всему, в России 2015 года нельзя быть антифашистом.

Алексей Гаскаров, 29 лет. Успешный молодой политик и финансовый менеджер. Тоже антифашист. Тоже пришел на Болотную площадь, был сильно избит. Ему отказали в заведении уголовного дела на тех, кто его избил. Сам он осужден на 3,5 года за то, что был избит.

Самая мрачная из всех историй Болотного дела – это история Александра Долматова. После обысков, которые прошли у него в квартире в 2012 году, он сбежал в Европу. Он подал прошение о политическом убежище в Нидерландах. Огромное количество других людей, к которым пришли с обысками по «болотному делу», точно так же сбежали в Европу. Мы при этом находились уже в процессе. Нидерланды ему отказали в политическом убежище; ему сказали, что недостаточно оснований считать, что в России ему что-то угрожает. 17 января 2013 года он покончил с собой в депортационной тюрьме города Роттердам.

Это был тот момент, когда мы поняли, что ситуация совсем безвыходная и нигде нельзя будет получить помощь. На нас смотрят и говорят: «Ну вы же из России, Россия богатая страна… Ну и вообще, посмотрите на состояние, в котором находятся другие люди, когда они приезжают в качестве политических беженцев».

Но в итоге, спустя три года, в России становится все хуже и хуже. А главное – Россия начинает угрожать и себе, и своим соседям, и всем.

Сегодня на территории Евросоюза и Европы находится много людей, которые пострадали от российской власти за их стремление сделать Россию лучшим местом для жизни, и которые не могут найти помощь на территории свободной Европы – все с теми же аргументами. И мы не всегда знаем, что с этим делать.

Самый громкий пример возвращения России в гораздо более темные времена из своей истории – это пример Алексея Навального, наиболее перспективного российского политика (из молодых) на данный момент.

У него уже второй приговор, как будто по экономическим делам, как будто здесь ни при чем политическая деятельность (он борется с коррупцией). Второй приговор – опять условный. А его брата, который никак не вовлечен в политическую активность, – посадили. Стали сажать его семью; постоянно приходят с обысками ко всем членам семьи – это пример из сталинских времен. Я понимаю, что спустя 70 лет это выглядит не так, как было раньше. Но такие звоночки говорят о том, что все может поменяться в любой момент, и что с этим делать, – никогда не понятно.

Чем я занимаюсь в Открытой России, основателем которой является Михаил Борисович Ходорковский? Я отвечаю за правозащитное направление. Я столкнулась с тем, что меньше всего в России – даже тех, кто участвовал в политических делах и в политической активности, – волнует факт заключения. Потому что люди пытаются забыть об этом, люди пытаются не думать об этом, люди не хотят иметь к этому отношение, люди боятся, что с ними такое же произойдет. И если возвращаться к тому, с чего я начала, – если не обращать внимания на это, то уж точно будет не до медицины, которая волнует больше всего на данный момент людей, и до гуманного обращения с умирающими точно никогда не дойдет. Потому что мы просто закрываем глаза – если это не касается нас.

Сейчас наше правозащитное движение в Открытой России хочет объяснить людям, что бороться за свои права в тот момент, когда вас уже посадили, – не страшно. Договариваться больше не с кем, и единственный шанс на справедливость – это говорить как можно громче о том, что с вами происходит, не пытаться скрывать, не пытаться чего-то ждать. По той причине, что зло любит тишину, зло любит, чтобы плохие дела были похоронены.

Мы будем рассказывать о том, что с вами делают; мы будем рассказывать о том, что происходит, и, конечно же, помогать семьям всеми возможными силами. Потому что больше всего нынешняя власть наказывает финансово: семьи лишаются кормильца, семьи просто страдают финансово – например, если говорить о «болотном деле», то средний расход семьи в «болотном деле» – это $200-300 тысяч за два-три года. Обычно это простые семьи, и такие деньги просто невозможно найти – а это адвокаты и прочее. Но власть понимает, как работать. И это западный стиль наказания.

В данный момент я создаю проект помощи семьям политических заключенных. Идея этого проекта принадлежит Михаилу Ходорковскому и Алексею Навальному. Помимо этого я, как обычно, призываю оппозиционные силы внутри России иногда все-таки стараться не бороться, как в концлагере, – потому что иногда оппозиционные силы забывают обо всем, что происходит, и начинают бороться друг с другом с неизвестной целью.

А всех людей, которые наблюдают за тем, что происходит в России с внешней стороны, я просто прошу не быть безучастными. Потому что до некоторого времени мир говорит: «Ну, что-то там, в России, есть, но это большая страна, давайте дружить с ними». А потом сразу же переходит к военной риторике. Вот этого резкого перехода никогда не должно быть. Потому что, как мы видим на примере того, что сейчас происходит, в феврале 2015 года, язык силы тоже не работает. И очень важно просто пытаться найти диалог. Спасибо за внимание.